– Женщина? Вы уверены?

– Так точно, лично проверял. Крылов Анатолий Павлович, лифтер наружного лифта. Он – это она и есть.

– Ничего не понимаю. А медкомиссия? Режимная часть, черт возьми? А Шестаков? Он-то куда смотрел?

– Выходит, смотрел… не туда.

Вдруг до капитана дошло. Он побледнел до восковой белизны, потом покраснел как рак. Подобрав с пола линейку, зачем-то передал ее замполиту. Тот взял. Неожиданно капитан залился беззвучным, рыбьим каким-то смехом. Пенные пузыри вздувались на его выпяченной губе и лопались, разбрызгивая слюну. Тело билось об стул. При этом глаза капитана были полны печали.

Замполит отступил на шаг и спрятал линейку за спину.

Так же внезапно смех прекратился. В голосе капитана появилась была обида.

– Это что же, Савелий Юрьевич, получается. Теперь на всей трассе только и будет разговоров: Грохотов – бабский капитан. У Грохотова в экипаже бабы.

– Сергей Сергеевич… Ну, Сергей Сергеевич!

– Не успокаивайте. Чего уж теперь успокаивать. И… об этом… об этой… кроме нас, еще кто-нибудь знает?

– Как не знать? Все знают, весь экипаж.

Теперь капитан присвистнул. Сначала тихо, на одной ноте, потом свист побежал волнами, и в нем стала проклевываться мелодия.

"Танец с саблями", – определил про себя замполит.

– Все знают… Кроме меня, капитана. Капитану, значит, знать не положено. Он, значит, так – вроде Володи…

– Сергей Сергеевич, не надо. У вас же сердце. И потом, ну, женщина, что ж тут такого? Не бревно же.

– Вы еще и шутите! Замполит, называется! Правая рука капитана!…

– Сергей Сергеевич, разрешите? Раз уж начато… Она на корабле не одна.

– Сколько же их, Савелий Юрьевич? – К капитану, похоже, вновь возвращалась покинувшая его ирония. – Часом за эти дни нас не брали на абордаж корабли из Анархо-Феминистического Союза?