И вот уже Якушин, тот самый неприступный прежде для футбольных журналистов и вечно иронизировавший над ними Якушин, охотно дает им интервью, подолгу беседует с ними и притом отнюдь не между прочим уведомляет, что никакого везения (а тем паче неких счастливо сложившихся для сборной СССР обстоятельств) в матче с Венгрией и в помине не было. Он прямо говорит, что эту победу «нельзя оценивать как случайно удавшуюся импровизацию» ; поясняет, что «перед командой была поставлена задача так взвинтить темп, оказать такое давление по всему полю, чтобы венгерские футболисты были вынуждены как можно больше двигаться и чтобы быстрее иссякли их силы»; живописует, как виделась ему с тренерских высот картина разгрома: «Когда венгры стали после падений не спеша подниматься с земли, неторопливо вводить мяч в игру из аута, мне стало ясно, что поставленная цель достигнута»; и, наконец, заключает: «Ну а дальнейшее было, как говорится, делом техники!»

Удивительно ли, что после таких заявлений ртутный столбик на градуснике настроений болельщиков поднялся до предельной черты! Теперь-то уж почти никто из них не сомневался, что в Неаполь на полуфинальный матч чемпионата Европы со сборной Италии наша команда отправится только для того, чтобы сделать там пересадку в Рим и не на «утешительную» игру, а на финальную. Уверенно фиксировал свою позицию и тренер Якушин. Куда только девалась прежняя его несловоохотливость, осторожность! «Настроение у футболистов после московского матча с венграми, — заявлял он в прессе, — превосходное, чувствуется, что каждый нашел ключ к своей игре».

И вот тут-то два матча, в Москве и Остраве, с молодой олимпийской командой Чехословакии, считавшиеся как бы «промежуточными», но в результате которых наша команда снова, в третий раз подряд, лишилась права участвовать в Олимпийских играх, настолько остудили пыл болельщиков, что предстоявшее выступление сборной СССР в Неаполе рисовалось уже им совсем в иных красках.