— Дурак ты, — устало ответил он, отхлёбывая кефир, и добавил что-то длинное, витиеватое на отлично поставленном эсперанто с некоторыми вкраплениями иврита. — Ты — моё отражение, и чем скорее ты это поймёшь, тем лучше.

— А чего тут понимать, — не удивился я, — я — твоё отражение, это ясно как день, тут и понимать нечего, тут любой сопляк поймёт. Обычное дело.

— Не юродствуй, — строго сказал пьющий кефир. — Дело серьёзное. — Он снова затараторил на тарабарском наречии, потом звук словно кто-то выключил, а изображение оставил — и вдруг его прорвало: — Надеюсь, ты всё понял?

Я категорически замотал головой.

— Ни черта я не понял. Коли можно, выражайся по-русски и на нормальном уровне громкости.

— Ясно, — буркнул он и залпом допил свой кефир. Потом обшарил зал глазами, глазами же зацепился за что-то в нём, поднял высоко вверх руку с двумя торчащими пальцами и крикнул:

— Михаил! Пару!..

И в ту же минуту из ближайшей стены выплыла обширная задница нашего общего благодетеля Миши, шваркнула об стол два стакана с кефиром и приятным баском протянула:

— Антоша! Да для тебя я готов целовать песок…

— …по которому я ходила, — закончил любитель кефира. — Не надо целовать. Лучше пивка сваргань. — Мой двойник заговорщически подмигнул.

Миша безнадёжно раскинул лопатообразные руки.

— Нетути пивка. Прямо катастрофа какая-то. Народ бунтует, на съезд писать собрался. Подпишешь?

— Ни-ни, я в такие игры не играю.

— Ну, как знаешь… А это кто? — шёпотом спросил халдей Миша, низко наклонившись к моему соседу и косясь на меня. — Плоский какой-то…

— Это мой братан, — последовал мгновенный ответ, — из Биробиджана. В гости прикатил. А плоский потому, что кушал мало. С детства.

— Из Биробиджана? — недоверчиво спросил Миша и обжёг меня хмурым, неприязненным взглядом убеждённого антисемита.

— Именно. Иди, Миша, иди, мне с братаном поговорить надо, тет-а-тет. Усёк?