Выкарабкался еще на одну площадочку, сумел выпрямиться. Едва не потеряв равновесия, пошарил руками наверху, с боков. И убедился, что все гладко. Вот это номер! Он стоял, не смея шевельнуться, ощущая, как легкий ветерок сзади холодит икры. Шум прибоя едва доносился.
Раз невозможно дальше, надо бы назад. Но как согнуться, присесть, если нет пространства? Если на уступе не полностью помещаются ступни. Для этого надо отклониться от скалы, а ему, балансирующему на самой грани, и голову-то страшно откинуть.
Отдохнуть?.. Но он стоит на носочках, на пальцах и с каждой секундой устает все больше. А тридцати-сорокаметровая пропасть манила, сосала.
Прошла минута... другая... Что дальше?
Автоматически Стван слегка пригнул колени, прыгнул. Правая рука скользнула по ровному, но левой он попал в ямочку с закраиной. Чудо, случай!.. Отчаянно шаря правой, подтянулся на левой. Еще несколько конвульсивных движений, он чуть не сорвался, почти сорвался. Серия дерганий, рывков, и вот Стван на узком косом выступе.
Все тело дрожит. Все-таки нет ничего более бездушно-жестокого, чем высота. Облизал губы. "Тише! Не надо ничего говорить".
Полдень застал его в полусотне метров над морем прицепившимся, как насекомое к обрыву. Цель исчезла - только беспощадная скала и сам он, висящий на ней. Был убежден, что погиб, приготовился в надсадный вой вогнать весь свой ужас, когда будет падать. Одно утешало - что кратко.
Еще несколько усилий... Не потому, что хотел выше, а просто не мог удерживаться на месте, не за что. Вдруг стало светлее, открылся смутно колеблющийся горизонт.
Он лежал на краю плато. Тихо. Рев прибоя не в силах был подняться сюда. Абсолютная тишина. Добрался. Влез!
Не поднимая головы, ни одного взгляда вдаль себе не позволив, пролежал ничком полчаса, дыша в горячий камень. И начал спускаться.
Опять была бесконечность пути, непредсказуемые рывки. Но удалось как бы отъединиться от самого себя. Это не он, не личность на стене. Просто тело мучается, готовое упасть, а сознание-то свободно витает рядом. И если тело рухнет, сознание спокойно проводит его до самого конца, до груды окровавленного мяса на гальке. "Поднимался на отчаянии, слезу на безразличии".