— Мама, — проговорил он, повернулся и вышел.
— Мама, — сказал Бруно приглушенным голосом. Лайнус Штейнман посмотрел на попугая с глубокой нежностью, и это было единственное узнаваемое чувство, которое Паркинсу довелось наблюдать у мальчика. И вдруг чистым, нежным, похожим на звук флейты голосом, которого Паркинс никогда раньше не слышал, птица начала петь:
Прелестное контральто, лившееся с перерывами из клюва серой птицы в углу, звучало волнующе по-человечески. Все прислушались, и тогда Лайнус Штейнман поднялся со стула и подошел к жердочке. Замолчав, попугай шагнул на протянутую к нему руку. Мальчик обернулся, в его глазах стояли слезы, и читался простой вопрос.
— Да, дорогой, — со вздохом сказала миссис Пэникер. — Мы тебя извиняем.
III
Они увидели, что он сидит перед входной дверью на маленькой скамеечке для ног, в шляпе и плаще, несмотря на жару, обхватив загорелыми руками набалдашник терновой палки. Хоть сейчас в путь. Как будто — но это было совершенно невозможно — он их ждал. Должно быть, они застигли его на пороге — ботинки зашнурованы, и он собирается с силами перед утренней прогулкой по окрестным холмам.
— Вы кто такой? — обратился он к инспектору Беллоузу. У старика был поразительно ясный взгляд. Огромный нос задрожал, словно принюхиваясь. — Говорите.
— Беллоуз, — представился инспектор. — Детектив Майкл Беллоуз. Прошу прощения за беспокойство, сэр. Но я здесь новичок, пытаюсь, так сказать, разобраться, что к чему, и не переоцениваю свои возможности.
При последнем откровении сопровождавший инспектора констебль Куин кашлянул и вежливо перевел взгляд в пространство.