Гляну в гладкие два ствола. Цифры строгие черных гнезд — Слуги прошлого — только тронь! Два цилиндра свинцовых звезд Молча выложу на ладонь. Каждой вечности — свой патрон. Пусть ответит за все сполна Разделяющий нас закон, Возведенная в нас стена. Но за этой глухой стеной Безотчетный почую страх... Птицу, поданную волной, Тихо вынесу на руках.

- Вот и пришли, — говорит Танька, и мы сворачи­ваем с дороги на небольшую поляну. — Ставьте ра­му на пень.

Мы устанавливаем раму и для надежности под-имраем ее палкой.

— А зеркало-то кто же вверх глазом кладет, идиоты!..— вдруг кричит Танька, увидев зеркало на граве. — Сейчас колдуны как полезут наружу, если они мимо проходили!..

Но ничего не случается, только с осины срыва­ется лист, кружит над поляной и падает в зеркало, как в колодец.

Танька оглядывается.

— Ну, будем начинать, — решает она, в тот же миг не пыхивает голубым огнем и, сыпля искры, взлетает вверх.

Задрав головы, мы со Свиньей наблюдаем за Танькиными виражами над поляной.

— Тучи надвигаются!..— падая, кричит она нам.— Наврали синоптики!..

Она приземляется. Под ее руководством мы хва-гаем раму и держим ее плашмя. Танька берет зер­кало, отходит в сторону, отворачивается и начинает колдовать:

— Птица-сова, не засти крылом... Облачный конь, ие вплетай в гриву... Месяц-июнь, омой, месяц-июль, освежи, месяц-август, остуди ладони... Стая ветров, принеси на губах, звезды Семирака, взлетите над ми­ром, время-полночь, подними секиры... Тын — ветшай, стынь — завой, пень — цвети, волк — влюбись!.. Се­стрица-луна, посреди лета подари света, проведи кругом, распаши плугом, пролей градом, взрасти садом...

И мы с Барабановым видим, как луна, отражающаяся в зеркале, вздрагивает и словно затягивается прозрачной пленкой, качается, переливается... И вдруг с наклонной плоскости стекла в подставленный гра­неный стакан катятся яркие, сияющие, пахнущие мо­розом капли лунного огня и со звоном падают на до­нышко.