Не исключалось также, что Григорий Николау не было его настоящим именем. Фроствинг любил играть в игры с его памятью, так что это имечко могло быть всего-навсего одной из шуток грифона.

Послышался треск разрываемой ткани. От этого звука Григорий чуть было не выронил стакан, посмотрел на руки и обнаружил, что они дрожат. Треск методично разрываемой ткани пробуждал массу воспоминаний. Многие из них были смутными, другие — вполне отчетливыми. Было в памяти Николау много такого, о чем ему хотелось бы забыть, и он был бы совсем не против того, чтобы его истязатель вычеркнул эти воспоминания, но именно поэтому его память их и хранила. Грифон обычно отбирал у Григория как раз то, что было ему особенно дорого, а не то, что приносило ему мучения.

Григорий медленно обернулся к чудовищу. Фроствинг извлек когтистую лапу из обивки стула, оставив на ней четыре длинные прорехи, и обнажил в оскале острые зубы.

— Бедненький малютка Григорий! Ты же знаешь, что я всегда являюсь за данью…

Николау выронил-таки стакан и поднял левую руку, развернув ее ладонью к демоническому созданию.

Одна за другой все лампы в номере вспыхнули, как при коротком замыкании. Зеленоватое свечение окружило фигуру треклятого грифона.

Фроствинг хихикнул, поднял когтистую лапу.

Свечение угасло и сменилось мерзким красным светом, источник которого находился непонятно где. Григорий хотел бежать, но обнаружил, что не в силах сдвинуться в места.

— Все еще надеешься меня одолеть! Так приятно, что после стольких лет знакомства ты еще способен развлечь меня, душка Григорий!

Громадная каменная фигура взлетела со стула и стрелой рванулась к обездвиженному человеку. Григорий от страха утратил дар речи, а Фроствинг завис над ним, а потом обхватил лапами сзади — ни дать ни взять, капризный отпрыск, требующий, чтобы папочка покатал его на закорках. Ноша оказалась нешуточной, но колени Григория не подогнулись — большей частью из-за того заклинания, которым его сковал грифон.