Она в испуге поняла, что лишилась способности скорбеть. Вид оскверненного города наполнил ее ужасом, но это был страх, вызванный скорее удивлением, что такое полное разрушение вообще было возможно.

Поднялся ветер и принес через реку серую пыль. Талианна закашлялась, подняла левую руку к лицу и прикрыла ею глаза. Таким образом она смогла защититься от пыли, но не от запаха гари и не от жуткой липкой жары. Ее вдруг затошнило.

— Как… это выглядит? — спросил, запинаясь, Гедельфи. — Скажи мне, Талианна.

Талианна повиновалась. Медленно, но без запинки, произнося слова удивительно четко, твердо, она описала слепому то, что видела, каждую мельчайшую подробность: толстый, по щиколотку, слой пыли и пепла на земле; сгоревшие каменные стены, на которых жара выжгла странные узоры; пустые окна и двери, глядевшие на них как выжженные глазницы; улицы, заваленные бесформенно оплавившимися предметами; воду в реке, которая сейчас была черной, бурлила и несла на себе ужасный груз; и мост, ведущий через реку, как вытянутая рука, на удивление почти не поврежденный до места, где он был разбит, с надломленными несущими балками и распорками, похожими на сломанные пальцы, хватающие пустоту.

Гедельфи слушал молча. Даже дыхание его не участилось, когда Талианна рассказывала ему неописуемые ужасы, все, что она видела, ясно и точно подбирая слова, как взрослая, и с ужасающими подробностями, как десятилетний ребенок.

Лишь когда она закончила и замолчала, рука слепого отпустила ее плечо, и она, как делала это всегда, не чувствуя прикосновения Гедельфи, повернулась и взглянула на него.

Она испугалась. Лицо Гедельфи не выражало ничего, но это было такое самообладание, за которым скрывался настоящий ужас. Руки Гедельфи слегка дрожали. Он сразу показался ей старым, бесконечно старым. Его никогда не спрашивали, сколько ему лет — наверно, ему было семьдесят лет, а может, восемьдесят или больше. В первый раз Талианна осознала, насколько он стар.