Женщина была, пожалуй, очень сильной и чрезвычайно ловкой. Девочка не могла сказать, сколько женщине лет. Возможно, тридцать, но с таким же успехом ей можно было дать и пятьдесят лет или больше, да это и не имело значения, ведь для девочки, которая в свои десять лет еще не научилась считать годы жизни и расточительно их тратила, существовали только три возрастные группы: ее сверстники, взрослые и старики. Старой женщина не была.

Очень долго стояли они друг против друга: девочка, застыв от ужаса и разрываясь между страхом, вынуждающим ее просто убежать и спрятаться в скалах, которые уже один раз дали ей защиту, и все усиливающимся желанием сделать то, что сделал бы в подобной ситуации любой ребенок: подбежать к незнакомке и броситься ей на грудь, прижаться к этой женщине в твердой уверенности, что рядом со взрослым она неуязвима. В безопасности.

Но люди в сожженном городе тоже были взрослыми. И теперь они были мертвы. Вместе со своими детьми, которые в последний момент, наверно, еще держались за юбки матерей. К тому же девочка не знала эту женщину.

Прошла вечность, прежде чем незнакомка нарушила молчание. Она подошла к девочке — лишь на шаг, чтобы не испугать ее, — присела на корточки и протянула руку. Девочка посмотрела на эту руку, затянутую в черную, тесно облегающую перчатку, и затем взглянула в лицо незнакомки. Ни один мускул на нем не дрогнул.

— Не бойся меня, дитя, — сказала женщина. — Я ничего плохого тебе не сделаю.

Девочка все еще не отвечала, но и не убежала, когда незнакомка медленно и осторожно взяла ее за руку. Черная кожа перчатки была холодной и гладкой, неприятной на ощупь. Будто кожа змеи.

— Это был твой город, не так ли? — спросила незнакомка.

Девочка кивнула.

— Ты… ты единственная выжила?