— Они не станут разговаривать с людьми. Бессмысленно. Даже мне, их потомку, не всегда просто понять слова Древнейших, что уж говорить о простых смертных. Вы слишком разные.

— Но с вами-то мы общаемся.

— Мой род чаще других имеет дело с людьми, лорд Дориан. Я с детства училась понимать вас, чтобы служить посредником между правителями.

— Прошу простить, если мои слова покажутся дерзкими, но перворожденные не часто выражают желание делиться своей мудростью. Последнее посольство приезжало в Святой город лет сорок назад. — Дориан интонацией смягчил заявление. Латиссаэль еле заметно улыбнулась.

— Мы полагаем, смертные имеют право на свои ошибки. Зачем вам повторять наши?

— А вы не боитесь, что однажды люди сотворят нечто совершенно ужасное?

— Нет, — госпожа спокойно смотрела на раскрасневшуюся Марису. Дитрих внезапно понял, что впервые услышал голос ведьмы, она предпочитала тихо отмалчиваться. Ее посадили за господский стол исключительно из уважения к светоносной леди. — Большинство людей не приемлет зла и борется с ним. Просто иногда вам нужно напоминать, что путь важнее цели.

— Большинство, — ревнитель как бы случайно мазнул взглядом по ведьме и с удовлетворением заметил, как она нервно сжала пальцы. — Но не все.

— Свои отступники, готовые пойти на что угодно ради призрака власти или богатства, есть у всех рас. Куда страшнее, если зло творится изначально добрыми людьми от отчаяния. Когда надежды не остается, когда мир становится темным, близкие предают, друзья отворачиваются. Чаша боли переполняется, и мир стонет…

Голос лился по столовой, завораживая своим напевным звучанием, постепенно затихая, словно перворожденная погружалась в видимую ей одной пелену видений. Вязкую тишину, повисшую в столовой после слов леди Латиссаэль, прервал барон. Он нервно откашлялся и, фальшиво улыбаясь, заявил: