Он включил звук, и в комнату словно издалека донеслись голоса и смех. Сначала едва слышные, почти неразличимые, они звучали все ближе и громче, как будто вместе с ними входили люди, смеясь и переговариваясь. Не прошло и полминуты, как Вадим уже отчетливо различал в этой разноголосице:

– Пожалуйста, пожалуйста, господа, располагайтесь.

– Ой, как много свечей! Даже семисвечник.

– Как в церкви.

И укоризненный шепот:

– Не надо таких сравнений, Люба.

Люди, должно быть, расходились по комнате: голоса звучали уже отовсюду.

– За этот стол, господа. Прошу.

– Я не вижу блюдечка, ваше сиятельство.

– Сегодня без блюдечка.

– Значит, что-нибудь особенное, да?

– Неужели общение душ?

– Ой!

А из угла комнаты осторожным, откровенно насмешливым шепотком:

– Чудит его сиятельство. Ты веришь?

– Тес… все-таки меценат.

– А ужин будет?

Снова чей-то голос из-за стола:

– А где же Фибих? Аркадий Львович!

– Я здесь, господа.

– Вы остаетесь на том диване? Так далеко?

– Должна быть дистанция, господа. Между миром живым и миром загробным.

Бархатный голос модулировал, играл интонациями.

– А можно не тушить свечи? Я боюсь.

– Ни в коем случае. Оставьте только одну свечу. И где-нибудь в углу, подальше.

Барственный, хозяйский голос из-за стола:

– Ваше слово — закон, Аркадий Львович. Я сейчас позвоню дворецкому.

– Зачем, ваше сиятельство? Мы сами. Мигом.

– Туши, Родион.

Шаги по комнате. Стук каблучков. Визг.