Стоял дым и чад. Курились благовония, жарилось мясо, и сытный пар сгущался под потолком, где с гудением вились рои жирных блестящих мух. Во всех четырех углах сидели музыканты. Они играли на разных инструментах, и каждый играл свое, не обращая внимания на музыку другого. Помещение было достаточно большим, но и музыканты играли громко, так что звуки их инструментов, соперничая друг с другом, создавали жуткую смесь. Однако посетители тоже не молчали, поэтому в целом шумы, перекрывая друг друга, делали звуковую обстановку питейно-увеселительного заведения вполне сносной. Между столами двигались гибкие, как змеи, танцовщицы. Они подыгрывали себе в маленькие бубны и, обольстительно улыбаясь, трясли поочередно то грудями, то полными соблазнительными бедрами. Животы их тоже не оставались без дела, вызывая у знатоков восхищенные возгласы.

Конан насыщался, слушая Серзака и подозрительно поводя по залу глазами. Он привык к тому, что на определенной стадии его львиноподобная фигура вызывает нездоровый интерес у искателей дешевой славы и с ним нередко пытаются помериться силой. Северянин уже отметил про себя компанию из четырех человек в серых лохмотьях, лица которых не отличались ни красотой, ни мудростью. Не отягощены они были также и высокой моралью. В ушах у них сверкали серебряные серьги, волосы были перехвачены кожаными плетеными ремешками. Правые мочки ушей у всех четверых отсутствовали. По мере того, как дырявое покрывало ночи опускалось на благословенный город, вокруг компании все больше и больше увеличивалась безлюдная щель. К часу первой ночной стражи, они представляли собой явно выделенный серый и мрачный остров в пестром океане.

— Все слова — суть одно слово, старик, — сказал Конан, когда Серзак отвлекся на сочную ножку вендийского фазана. — Ты ведь и сам понимаешь это. Ты пытаешься выразить себя через множество слов, которые ты произносишь, но разве они — это ты? Ты — единственное слово, но произнести его нельзя.