Харсома махнул рукой:

— На жалобном столбе висело… Это правда, что тут написано?

— Да откуда же я знаю? — изумился Даттам, — хоть писал-то кто?

— Да дядя твой, голова твоя соленая! Что он за человек? Это правда, что он поссорился с Харизом из-за взятки? Сам — умелец все пять пальцев в масле держать… Что это за история с ушками треножника?

Но Даттам об ушках треножника ничего не знал.

Его интересовали лишь механизмы — числа, обросшие плотью. Любил он их за то, что, если что-то не так, — можно было разобрать на части и переложить по-правильному. А мир механизмом не был, и потому Даттама не занимал. Черна ли, бела ли душа правителя — Даттаму, увы, было все равно. Он думал так: черной ли, белой краской выкрашу я модель, — разве изменит это свойства и связи?

— Да не знаю я ничего, — пробормотал Даттам.

— Ну, — сказал с досадой Харсома, — ты, Датти, право, не человек, а канарейка, — если тебя не кормить, так с голоду у корма умрешь! Это правда хоть, что дядя твой очень влиятелен среди черни? Чуть ли, говорят, не пророк?

— Да что такое пророк?

— Если человек лжет другим, а сам про себя все знает, его называют обманщиком, — пояснил Харсома, — а если он лжет другим и верит в свою ложь сам, его называют пророком.

Даттам после этого останавливался у жалобных столбов доклада нигде не видел.

* * *

Даттам сделал механический гравировальный станок и по рекомендации Харсомы принес его одному человеку. Это оказался тот самый императорский конюший Арравет, который вместе с Рехеттой лазил по заброшенным шахтам.

Арравет обрадовался.

Конюший Арравет тоже был в некотором роде колдуном: дом, где он жил, в земляном кадастре значился частью государева парка. А приглядишься: высятся стены там, где по описи пустошь для выездки лошадей, резные перила соткутся над призрачным озером… и я так скажу: если всякая магия, помимо казенных чародеев, черная, то и это черная магия.