В черной избе сидел на печи дед, столетний, молодухи чернолицые пускали в избу проходящих равнодушно: ночь спали, утром шли дальше, другие сменяли; вечер мерк, ранний, - по улице шныряли солдаты деловито, - в сенях шушукались: солдат отсчитывал 25 копеек, молодуха равнодушно шла с ним в закуту: там парнишка выплескивал всю свою тяготу, муку любовную: по оставленной Парашке, Машухе; шел назад сытый, пустой - через месяц врач в белом халате осматривал, хмурился, назначал в госпиталь.
Полки откатывались, редели, таяли; из далекой Сибири гнали пополнение: пополнение, мелкорослое, ехало в товарных вагонах, топило печурки, бегало на станциях за кипятком, училось, гналось в бой: в бою сразу терялось, лезло кучами, гибло по-овечьи. В Петербурге, в министерстве, звякали шпорами, докладывали, заседали, приказывали, подчинялись; военный министр, коротко-остриженный, листал бумаги пухлой рукой, ставил пометки, - ад'ютант, наклонившись сзади, бумаги подкладывал. Министр приказывал: наладить сообщение, отправить довольствие, - все шло не туда, опаздывало, не годилось. Евреев вешали: за все - за измену, за снаряды, за кутерьму. Старика-еврея сняли с мельницы: отряд проходил, мельница махала крыльями - по отряду стреляли; на третий день старика нашли: у старика убили двух сыновей, - дикий, шалый шел за солдатами; его вывели за околицу, солдат полез на корявую ветлу, веревку долго прилаживал. Еврей стоял покорный, понурый; глазки его вдруг заблистали, губы зашептали: старый Адонаи встал за ветлою, простил, принял блудного столетнего сына. Солдат накинул петлю, подставил пенек, - потом пенек пнул, старик повис, дернулся, изо рта его полезла пена.