Гассан-Мухмет ночью лежал у костра, смотрел на огонь, шмургал носиком, мурлыкал песню. Пятеро гассанят ждали его за Казанью - все мурлыкал, пока не уснул. Легкой летней ночью - легкие, теплые сны. За часом тьмы - мреянье перламутровое: ветерок, свист птицы, петух дальний. Перламутрово наливалось, птица пикнула, проснулась, - Гассана-Мухмета толкнули, велели вставать, повели. Привели к опушке: за опушкой овсы, чуть зыбью тронутые. Гассана-Мухмета поставили к дереву, глаза завязали; Гассан-Мухмет узнал: тишину, покой, наконец, - рай татарский разверзся, принял его за все муки трехлетние.

В городе знойном, семечками пролущенном, в пыли колкой, митинги чернели, раненые в халатах мышиных толпились, - над ранеными, над котелками, над шляпами соломенными воздевали руки, говорили: на скверах, на площадях, на Калужской, на Страстной, на Лефортовском плаце, - мальчишки висли на столбах, картузы сдирали, всем кричали ура. Герои войны георгиевские снимались на бульваре: один сидя, другой стоя, руку положив на плечо - позади были горы холстяные, пейзаж крымский.

За летом август, осень зардевала, - поезд санитарный стоял в городишке беленьком: в городишке, с купами, с грушами, с замком магнатским, с речугой под мостом под'емным пересыхающей, - под вечер, по главной, Дворянской, прогуливались штабные: шпоры хрустели серебряно, аксельбанты белели. Командующий, с мешками желтыми под глазами, в синих штанах обвисших, шел с палкой на прогулку: позади были донесения, телеграммы, разговоры по прямым проводам, доклады, приказы, происки самолюбия. В парке офицеры со скамеек вскакивали, девицы сидели притихшие. Через окопы, из окопа в окоп, где солдаты сидели, томились, ждали приказа разойтись, по городам, с площади на площадь, по митингам, по фабрикам, мастерским - шла Смута. Воронье осеннее кричало о Смуте, летело низко: перед заморозками, близким сентябрем. Сентябрь оседал туманами, хмарью, солдаты сидели хмурые, затаенные; затаенное было: в днях сирых, во взгляде черном исподлобья.