Зигфриду вдруг стало страшно – но не детским, животным страхом, а чугунным страхом взрослого, – он почувствовал: упорядоченный космос драконьего логова начал необратимое превращение в хаос.

Неожиданно статуя погасла.

Помедлив в нерешительности, Зигфрид побрел назад, на звуки.

То, что он увидел, поразило его.

В центре соседнего зала изумрудно светился хрустальный автопортрет лежащего Фафнира – по-видимому, наконец догадался Зигфрид, мудрый дракон разговаривал с Конаном через статую точно так же, как он разговаривал только что с Зигфридом через дерево, то есть – пребывая в таинственной недосягаемости («а что тут такого – ведь даже жонглеры могут одновременно подбрасывать шары и ходить по туго натянутой веревке?»). Но все самое интересное происходило в углу зала, где бранились облые тени, в одной из которых можно было признать киммерийца, а в другой… в другой Зигфрид не сразу узнал своего недавнего собеседника, крылатого скульптора.

Фафнир походил на свой хрустальный автопортрет и отчасти на самые крикливые из своих описаний – крапчатая спина, размашистые крылья, покрытые разноцветными перьями – алыми, желтыми, черными. Нескладное туловище рептилии с длинным острым хвостом, морда словно бы птицы… В общем, когда глаза Зигфрида вновь привыкли к темноте, он как следует все рассмотрел.

Причину свары установить было трудно.

Вроде бы Конан желал купить у Фафнира его слюну, обладающую целебными свойствами, а Фафнир не желал слюну продавать и честил киммерийца скупердяем.

Страсти накалялись с каждой секундой. И хотя на благоприятное развитие событий рассчитывать было бы наивно, когда Конан проворно метнулся вперед и в резком выпаде ударил Фафнира кинжалом в морщинистую грудь, это стало для Зигфрида полной неожиданностью.

Это было невообразимо.

Немыслимо.

Непредставимо.

Почти как послать метательный нож в Распятие прямо посреди службы.