— Да, сэр.
— Юноша, есть лишь одна вещь глупее глупого ирландца — это самоуверенный алабамец.
Нас подвергли заключению в квартире на месяц на половинном окладе и приговорили к перманентному испытанию на оставшийся период выпускного года, что означало, что любое нарушение дисциплины повлечет за собой отчисление из училища. Но заключение привело нас в состояние высшего возбуждения, причем меня больше, чем О 'Хару, так как он убивал время, раскладывая пасьянсы.
Когда заключение окончилось, наше стремление отпраздновать это событие достигло своего зенита, а военная полиция к тому времени оставила в покое дом Мадам Чекод.
Мы пришли к Мадам Чекод в пятницу вечером, а ушли в воскресенье утром, разоренные дочиста, так что вынуждены были голосовать на дороге, чтобы добраться до училища бесплатно. Мы проходили по району дешевых лавчонок и ломбардов, когда в холодном мартовском воздухе повеяло ароматом кипящего кофе.
Я потянул носом воздух. Это был кофе, сваренный с цикорием, и внезапная ностальгия пробрала меня глубже, чем холод. Кто-то варил кофе по-алабамски.
Мы проходили мимо обветшалого здания склада и я заметил грубовато написанное от руки и выставленное в окне объявление:
МИССИЯ СВЯТОСТИ МОРЯКА БЕНА
Войди и помолись……………………………………………………….
………………………………………….бесплатный кофе и пышки.
Внутри помещения проповедь была в разгаре. Я придержал О'Хару.
— Ред, а не угостить ли тебя доброй старой религией, с пеклом, в стиле южан, плюс чашечкой кофе?
— Я не отказался бы попробовать и то и другое.
Мы вошли и сели на скамью позади, не желая искушать проспиртованных изгоев, сгрудившихся около кафедры, запахом отличного виски, распространяемого нашим дыханием.
Моряк Бен с кафедры с таким знакомым мне произношением родного края проповедовал на тему о грехе пьянства.