Может быть Густав говорил это разным людям и с определенной целью? Решил заработать? Но ведь он мог продать меня гораздо проще и быстрее. Значит, проговорился? Но тогда почему оставил в живых индейца? Проговорился и не заметил этого? Выходит, Густав уже не тот, каким я знал его? Не человек дела, за каждым словом которого скрыта цель?

Не удивляйся, старина, ведь может оказаться, что и ты не такой, каким он знал тебя. Чего только не сделает с человеком время да еще вкупе с такими помощниками, как страх и ненависть!

- Помогите ему! - настаивал Этуйаве.

До него ли мне сейчас? Я продолжал размышлять: итак, в лучшем случае это знает уже не только акдаец, но и хозяин дома и вся его семья...

- Этуйаве знает здесь человека, у которого есть белые горошины, нетерпеливо сказал акдаец. - Помогите. Ведь у мальчика болит...

Таблетки, он говорит о таблетках, думаю я. У меня тоже есть таблетки. И порошок. Есть порошок, и нет времени для операции...

Моя рука поползла в карман и нащупала плоскую коробочку. Это было очень сильное средство.

- Длинный ошибся, - сказал я акдайцу. - Я не врач. Но у мальчика скоро перестанет болеть голова. Еще до того, как приедет врач. Вот возьмите, пусть выпьет.

Я отсыпал в стакан с мутной жидкостью, вероятно, боком манго, немного порошка и сказал хозяину:

- Вскипятите для него крепкий чай, дайте настояться и остыть. Пусть мальчик выпьет сначала холодный чай, а потом это...

Акдаец благодарно кивнул мне и спросил:

- Когда надо выезжать?

- Сейчас, - сказал я, думая: он знает, но он уезжает со мной. Они знают, но у меня теперь есть гарантия, что они никому не скажут. Густав знает, но он далеко. Кто же еще знает? Кого мне надо бояться?

Я продолжал думать об этом и тогда, когда мы нагружали лодку.