- Не надо делать так, надо иначе, - говорил Этуйаве. - Разотри.

Он с силой проводил по моей коже своими ладонями, жесткими, как наждак, и растирал клещей в скользкую кашицу. Если дать ей затвердеть, она покрывала кожу сплошной коркой. Я смотрел на него, как на сумасшедшего, и с удвоенной яростью принимался счищать отвратительных насекомых.

А ведь были еще разнообразные жуки, муравьи со стальными челюстями: огненные - в месте их укуса кожа горела в течение нескольких часов; тамба и лач, после укусов которых меня лихорадило; "строители городов" - термиты и, наконец, самый страшный - черный муравей. Его укус настолько ядовит, что может привести к смерти. Мир земных существ, занимающихся только пожиранием друг друга, делал это здесь в сотни раз интенсивнее, чем в любом другом месте. Ведь существ здесь было больше.

Но самое худшее начиналось вечером, когда к нам устремлялись тучи москитов и комаров. Мазь, которой снабдили меня в поселке, не помогала. Я распухал от их укусов, я был отравлен их ядом до такой степени, что сознание грозило помутиться. Постепенно нужда заставила меня выполнять советы моего проводника и я оставлял на себе клещей и кашицу, образованную от них, чтобы закрыть свое тело перед москитами. Я научился выбирать меньшее из зол, предоставляя насекомым сражаться за мою кожу и мою кровь. Я противопоставлял их друг другу, уничтожал одних с помощью других, по сути поступал с ними так, как поступаем все мы. Мы осознанно и неосознанно подражаем природе, которая никогда не миловала своих созданий. Вот тут-то и начинали проявляться моя цивилизованность, изощренность ума, ибо вскоре, буквально за несколько дней, я научился делать это и в джунглях не хуже, чем Этуйаве. Правда, следует учесть, что у меня были уже кое-какие навыки, приобретенные в пограничном поселке, где я жил среди моих товарищей. Итак, цивилизованность все же чего-то стоила - она помогала мне быстрее изменяться и приспосабливаться к условиям, в том числе быстрее становиться таким же, как дикари.