Дверь была заперта. Иван постучал еще раз, подождал, потом подошел к окошку – занавески не дали заглянуть внутрь.

– Нету батюшки, – прозвучал тягуче-окающий старушечий голос из-за спины.

– На реку пошел, он любит на реку ходить в это время, – пробурчал Иван себе под нос.

У старушки оказался хороший слух, не старушечий.

– Да нет, сынок, – протянула она и мелко переместилась, – не на речку он пошел. Помер отец Алексий, царствие ему небесное.

Иван привалился плечом к деревянному, припорошенному желтой пыльцой резному столбу, что придерживал узорчатый навес. Побледнел.

– Нет. Не может того быть! Погодите-ка, – он ворошил в памяти числа, боялся ошибиться, – недели не прошло как мы вот на этом крылечке сидели рядышком, толковали о том о сем...

– Недели не прошло, сынок, это точно. Да тока не на крылечке он помер, сердешный. А помер он у рощицы, на лужку, прямо под березкой. Так и нашли его – лежит, в небо глядит. Господи, упокой душу, добрый был человек, одно слово – батюшка.

– Бред какой-то! – Иван тер переносицу и все ждал: вот старушка исчезнет, растворится в воздухе, а он очнется. Но старушка была самая настоящая, он просто отвык от Земли, тут никто не растворяется, тут все взаправдашнее. И жизнь тут – жизнь, и смерть – смерть.

– Где похоронили? – спросил он глухо.

– Да где ж это, – удивилась старушка, – здесь и похоронили, не в Америку ж его везть, прости Господин.

– Сердце?

– А кто ж его знает, может, и сердце, – старушка прослезилась, достала платочек. Было ей не меньше ста шести десяти: кожа моченым яблоком, морщины сеткой, губ не видать, но глаза выгоревшие и ясные. – В тот день небо было синее-синее. И облака – прямо райские облака, сахар точеный... вот он, небось, прямо на таком облачке в рай-то и уплыл от най, улетел.

– На облаке... – вяло повторил Иван.

Он помнил эти облака в синем небе, помнил их в небе сером. Старуха не обманывает.