На следующий день мы встретили отряд верховых воинов — как я после узнал, из племени РръДм. Они нагнали нас на ровном месте — негде было затаиться, негде сесть в осаду. Нагнали и окружили, и мы долго смотрели друг на друга. Как я понял потом, с равным изумленьем и страхом. В их глазах — по четыре на каждом лице, бились, как жилки, зерна зрачков, шевелились усы, челюсти перетирали трескучие и хрустящие слова.

— Мир, мир, добрые люди! — закричал Прастен, и пошел к ним, протянув руки. Он устал бояться. Его страх кончился, а их — нет. И они убили его. Свистнул боевой бич, и полянин с криком запрокинулся в пучки усов. А навьи кинулись на нас.

Мы бились спина к спине. Двое против полудюжины, две руки — против двух дюжин, пешие против верховых — лишь один, блюдя воинскую честь, соскочил с седла, размахивая булавами. И когда сеча кончилась, я стоял один. Пал Акун, сын Никлота. Но полегли и все воины четвероруких навьев.

На запах крови всегда собираются стервятники. Под зеленым солнцем это было так же, как и под красным. Тварь, которую, как я потом узнал, назвали скъдртти — Костогрызом, прянула из кустов, ухватила передними лапами за ногу тяжко раненного, но еще живого навьего, и поволокла в заросли.

Я вдруг вспомнил, что это именно он спешился, не стал срамиться, нападая с седла — пусть и на казавшихся ему страшными чужаков. Заступом я отсек твари загребущие лапы, и она завизжала — будто огромный ржавый плуг протащили по твердому камню. И скрылась, трусливая, как все жрущие мертвечину.

Раненный посмотрел на меня. Я же принялся складывать мертвые тела, готовясь вновь погребать мертвых. Может, оттого я и заступился за навьего, что оставаться совсем одному мне было невмочь. А собирая мертвяков в стороне от него, словно давал навьему понять, что не хочу его смерти. А тот вдруг открыл рот — словно цветок из лепестков-челюстей распустился под купой четырех глаз-смарагдов — и просвиристел: