Северяне медленно пошли навстречу «Стреле», очевидно считая их парламентерами. Никлис, рассмотрев драккар, заявил:

— Ну дела! Это ж Толстый Рогли! Мой, слышь-ка, первый конунг. Эй, Толстяк! — Никлис принялся приплясывать и орать, — Толстяк! Эй, Рогли!

— Никир, ты, что ли? — отозвался грузный викинг с драккара.

— Я!

Суда сблизились. Северяне сложили весла, старики на «Стреле» убрали парус.

— Это что ж ты, Рогли, здесь делаешь? — спросил Никлис.

— А ты?

— Я первым спросил.

— Ладно. Меня подрядил купец один здесь постоять. Платит золотом. Подрядил меня никого не выпускать в море.

— Купец-то твой, его Пронырой зовут?

— Точно. А ты как здесь?

— А я с моим конунгом новым по делам сюда попал в город. А потом, слышь-ка, Рогли-конунг, смех и грех! До того ты с викингами твоими всех застращал, что никто из города и нос высунуть не осмелится! Ох и нагнал ты страху! Мы с Ингви-конунгом твердим, что с нами можно без опаски плыть, что нам северные волки не враги… Так нет же — боятся…

— Ты это… Знаешь чего, Никир-викинг, — толстый конунг потупился, — я ж купцу крепко обещал, что никого не выпущу. Еще четыре полных дня по уговору мне стражу здесь нести.

— А ты как сказал, когда обещал: «никого не выпущу» или «никого чужого не выпущу»?

— Так это… Можно, конечно, и так рассудить… Никого — это никого чужого… Тем более, что твой Ингви-конунг, говорят, с самим Морским царем большую дружбу водит… А я именем Морского царя и клялся.

— Ладно, конунг Рогли, — вставил наконец слово Ингви, — в случае чего я за тебя перед Морским царем словечко замолвлю.

— И еще деньгами тебе заплатим, — подхватил Никлис.