Помните это теплое воскресное утро в сентябре, когда по радио объявили: «Мы вступили в войну»? Я был один дома, и голос диктора, казалось, заполнил все его уголки. Моей первой мыслью было: «Опять!» — а потом: «Неужели Тому придется идти в армию?»

Какое-то время я сидел в халате, уставясь на свои шлепанцы. Лора, мать Тома, умерла, когда я был на прошлой войне. На ее похоронах играли «Если бы ты была единственной девушкой в мире»,

Поднявшись, я оделся и направился в сторону Хай-стрит. В нашем переднем саду вовсю цвели астры и начали расцветать хризантемы. Харри Пирс только что открыл свой бар «Карета и лошади» с другой стороны дороги, и в тишине было слышно, как хлопает дверь. Вскоре также послышался звук медленно приближающегося автомобиля.

За рулем сверкающего на солнце «ягуара» в облегающем фигуру костюме с цветочным узором сидела Рита Уэйнрайт. Потянувшись, как кошка, она надавила на тормоз. Рядом с ней сидел Алек, выглядевший бесформенным и убогим в старом костюме и панаме. Его лицо сохраняло обычное мягкое выражение, но он казался внезапно постаревшим.

— Итак, — заговорил Алек, — это произошло.

Я кивнул.

— Вы слышали речь?

— Нет, — ответила Рита, с трудом сдерживая возбуждение. — Миссис Паркер выбежала на дорогу и сообщила нам. — В карих глазах со светящимися белками застыла растерянность. — Это кажется невероятным, не так ли?

— Меня тошнит от людской глупости, — мрачно произнес Алек.

— Но ведь это не наша глупость, дорогой.

— Откуда ты знаешь? — осведомился он.

В нескольких ярдах от нас скрипнула калитка, и на улицу вышла Молли Грейндж с молодым человеком, которого я никогда не видел раньше.

Молли — одна из моих любимиц. Тогда она была разумной, прямодушной и хорошенькой девушкой лет двадцати пяти, унаследовавшей светлые волосы и голубые глаза матери и практичность отца. Но мы трое — особенно Рита — прежде всего посмотрели на незнакомца.