Уж он-то знал, кто подбивает мальчишек - когда колким словцом, а когда подленьким шепотом - на всякие гадости. Он знал, почему Эбнер ни с того ни с сего (не за обидное слово, а лишь за взгляд, украдкой брошенный ему вслед каким-нибудь испуганным малолеткой) бросается в драку; он понял, каким образом Джимми удалось подговорить Карима на гадости с Сарой. Вил понимал, кто шепнул пару слов Дарвину, после чего Фреда и Вини через какое-то время нашли в песочнице с красными, воспаленными глазами и чудом успели спасти от удушья.

Джимми был плохой. Неправильный. Но никто этого не понимал: ни дети, ни учителя, ни его родители, ни родители других детей - никто. Для всех Джимми был просто ребенком. Более того, его считали даже тихим и чересчур стеснительным. "Бедняжка из неблагополучной семьи, - говорили они, - и живет в городке недавно, поэтому такой робкий". Только один Вил знал правду, потому что только он обладал даром видеть истину. Он безошибочно угадывал причину происходящего, но не мог объяснить или облечь в слова то, что знал. Врачи, которые производили освидетельствование после смерти Джимми, изучили его медицинскую карту и сделали заключение, что Джимми был "опасным социопатом". Вил слышал их разговор, но ничего не понял. Эти слова были для него лишь пустым звуком, и менее всего его интересовало, кем на самом деле был Джимми. Он знал лишь одно: раньше в детском саду все было иначе. Здесь было весело, и дети ладили друг с другом. Джимми все изменил - словно что-то сломалось в хорошо отлаженном механизме. В привычный, размеренный распорядок дней вторглось нечто чужеродное, механизм испортился и стал давать сбои. Чтобы в детский сад вернулись смех и веселье, Джимми должен был уйти.

Разговоры не помогли бы, поэтому Вил не стал с ним говорить, как и не стал вступать в открытую борьбу. С другой стороны, бездействие и бегство тоже не исправили бы положение. С Джимми можно было договориться только одним способом. Вил интуитивно понял, какое решение будет единственно верным. Интуиция оказалась его вторым даром.