Ее волосы, собранные в тугой узел на затылке, были разделены безупречным пробором, выверенным с геометрической точностью аккуратно посредине головы, а тщательно отутюженная зеленовато-серая униформа безупречно сидела на женщине. Несмотря на неприступную внешность, она выглядела усталой и подавленной. Ее выдавали глаза, в которых затаилась безысходная тоска. Где-то глубоко в душе директор все еще оставалась личностью, настоящим преподавателем, учителем: такой она была лет десять, может, двадцать назад, словом, до того, как жизнь, Департамент социальных служб и работа в воспитательном центре ожесточили ее сердце.

Ее глаза и лицо оставались безучастны. Казалось, стальной стол, за которым она сидела, выражал больший интерес к Вилу, чем она.

- У тебя две минуты, чтобы объяснить, почему ты просил о встрече.

- Прошу вас, помогите мне, - истово сказал Вил. - Я хочу учиться. Мне не дают.

Такого директор явно не ожидала. Она с удивлением взглянула на Вила.

- Ты хочешь учиться? Здесь?

- Не только я! - горячо продолжил он. - Есть и другие. Мы выброшены на обочину, и только знания помогут нам исправить судьбу. Но здесь не дают учиться.

- Не дают? Кого ты имеешь в виду?

- Вы знаете, мэм. Я говорю о заведенных порядках. Этот центр - самая настоящая тюрьма. А мы хотим школу. Настоящую школу.

Директор дрогнула.

- Слишком поздно, - сказала она.

- Нет, мэм. Честно. Мы вам поможем, если вы поможете нам.

- Но я даже не знаю, с чего начать.

- Ничего страшного, я вам подскажу.

Реформы в воспитательном центре для несовершеннолетних заняли год. Через год исправительная колония вновь превратилась в школу, на порядок выше той, которой она была в лучшие годы. Центр получил шесть стипендий "Дайва", успеваемость превысила средние показатели по штату на два бала, а по математике оказалась лучшей среди муниципальных школ. Реформы проводились по плану "культурных преобразований", который был составлен Вилом.