— Здравствуйте, сэр, — произнес нараспев бесчувственный, будто замороженный голос.

— Мне бы суриката, — отвечал я на добрую октаву выше обычного. — Я от Шадраха.

— Ты один пришел? — Синие очи Квина недобро сверлили меня.

Во рту пересохло. Стало больно глотать.

— Да.

И едва лишь сорвался с моих губ этот короткий, одинокий слог, внутри которого свернулись тугой пружиной все слова на свете, означающие согласие, как стеклянные контейнеры за спиной распахнулись, раздался частый топот, и я почуял за спиной сотни, сотни разных тварей. От запаха мочи и соломы заложило нос и в горле запершило.

Я рванулся вперед — а что оставалось?

— Мне нужен сурикат. Хочу на тебя работать. Я — голохудожник. И знакомый Шадраха.

Синие глаза смотрели вяло, без выражения, точно остекленели. Тут позади зазвучал хор голосов, низких и высоких, смахивающих на шелест камыша и посвист ножей:

— Ты пришел один.

В голове промелькнуло: о Яхве, о Аллах, о Боже, и вспомнились игрушки детства — теплые пушистики с холодными колючками, и я подумал: надо же было связаться с колючками, и еще: хватит прикидываться всемогущим, тут ведь не просто Искусство — оно Живее всех Живых.

И вот от полной безнадеги, от глупости, а главное — потому что надоело быть заурядным голохудожником, я повторил:

— Хочу с тобой работать.

Тут Квин у меня на глазах отключился, будто марионетка, будто раньше его дергали за нити, как он своих пауков. А за спиной топали раздвоенные копыта, колючие лапы, острые когти, плюс этот одуряющий запах… Я зажмурился, и меня прижали к полу их ладони, их конечности — склизкие, мягкие, жесткие, жаркие. Когда иголки вонзились в руки-ноги и тело захлестнула сонная волна — маленькое подобие смерти, помню, я увидел, как плачут орангутанги на карликовых ветвях, и удивился: зачем обо мне плакать?

* * *

Я расскажу вам о городе, сэр.