— Мой дальний предок построил себе дом в тихом предместье — и вот что получил в наследство я, — герцог поднял руку в темно-серой перчатке, обводя площадь. — Но вам-то нравится вся эта суматоха, верно, Саннио? Юноша молча кивнул, надеясь, что вопрос задан не потому, что он, как деревенский дурачок, глазел по сторонам и выглядел полным неучем.

— Очень вам сочувствую, — улыбнулся Гоэллон, и Саннио внутренне передернулся. Улыбаться герцог то ли не умел, то ли нарочно пугал секретаря, но, в любом случае, вышло жутковато — словно череп оскалился в саркастической ухмылке. — Завтра мы отправляемся в далекое и долгое путешествие. На север.

Первый министр Собраны был мрачен, а потому разговаривал с домашними и прислугой с подчеркнутой вежливостью. Даже дура Анна, единственная и любимая, покуда молчала, дочь не смогла вывести его из равновесия. К несчастью, в государственных делах в общем и целом царил порядок, налоги исправно поступали в казну, неурожаев, засух и потопов не предвиделось, на границах было спокойно, и, как доносили разведчики, тамерские голодранцы пока не собрались в очередной раз потоптать земли Скорингов. Тем печальнее представлялось положение на севере. Услышав королевский указ, который уже был подписан, — и поздно было мчаться во дворец, чтобы на коленях умолять Его Величество не принимать столь крутых мер, — Флектор Агайрон сначала схватился за сердце, потом за тяжелую золотую цепь на груди. Цепь он сорвал с шеи; слишком резко — застежка лопнула, и прижал к столу, прекрасно понимая, что немедленно позовет ювелира, сам, чтобы слуги не увидели и не донесли, как первый министр обращается со знаком своей власти, принятым из рук короля.