Подмостки.
Здесь каждая доска не выше и не ниже других, она такая же, как рядом лежащие доски. Но лишь она попытается приподняться, немножко выделиться, как ее начинают больно бить молотком, пока она снова не станет на место. Потому что никто не хочет понять, что самое обидное — лежать вот так в общем ряду, быть не выше и не ниже других, такой, как рядом лежащие доски.
Правда на сцене.
Умирающий так естественно испустил дух, что его наградили бурей аплодисментов. И он встал, поклонился, затем снова лег и испустил дух. И так он вставал, кланялся и испускал дух, все время кланялся и испускал дух, и спешил лечь и испустить дух, чтобы опять встать и опять поклониться.
Публика.
В пятом ряду партера кто-то сказал: — Ключи у тебя? Посмотри, ты, кажется, их положила в сумку.
И так он естественно это сказал, и так естественно заволновался, что все посмотрели на него и все улыбнулись.
Потому что это был настоящий театр.
РРабота над ролью.
По ходу пьесы один из персонажей все время повторял одну и ту же фразу: «А между прочим, газы при нагревании расширяются…» Он долго учил эту фразу, он начал учить ее еще в школе, но теперь снова учил, потому что это была его единственная фраза, и она пронизывала всю пьесу, что, по замыслу автора, придавало ей не совсем обычное, немного грустное, но вполне оптимистическое звучание.
Репетиция.
— Коня! Коня! Полцарства за коня!
— Стоп! Не верю!
— Полцарства за коня!
— Не верю. Я не верю в то, что у вас есть полцарства, и не верю в то, что у вас нет коня.
— Но… у меня действительно нет коня…
— А полцарства у вас есть?
— Нет…
— Так какого дьявола вы здесь делаете, если сами не верите в то, что говорите?