— А как после таких дождиков у нас в Загорье начинали благоухать леса! Земляника, черника, барбарис… Ешь, не хочу! Я малышом был, а до сих пор помню. Такой, ребята, ароматище стоял, — голова кругом шла!.. Нет, господин сержант, как там ни крути, а вода — это жизнь! Полагаю, случись великая сушь, было бы много хуже.

— Хуже того, что есть?

— Ясное дело! Давно бы сандалии откинули. И года бы не прошло. А так живем, бурчим помаленьку.

Полковник обернулся. Зубоскалил лилипутик Во Ганг. Глазки-щелочки смешливо поблескивают, рот, как обычно, до ушей. И не в словах даже дело, — в интонации. Ясно, что посмеивается. И вот ведь странно, такая сявка, а находит в себе силы ворковать! Сержанта вон не боится, на дождь поплевывает. То ли взбадривает себя самого, то ли связанного с ним бечевой рядового Злотницкого. Друзья хреновы! Разного росточка, а топать умудряются в ногу.

Полковник ощутил укол зависти. Маленький такой укольчик, однако вполне чувствительный. Дружба, как и прочие мудреные категории, не раз переосмысливается за жизнь. Цена, которую дает ей небрежная молодость, с годами доползает до немыслимых высот. Расходятся жившие десятилетия супруги, разбегаются родные братья, разругиваются однокашники. Если даже кровное родство не в счет, чего уж толковать о дружбе посторонних! Оттого, верно, и раздражают те, у кого сладилось, у кого не рвется. Люмп, бредущий рядом, наверняка, ощутил нечто схожее, потому что выругался с особенным чувством.

— Паскудный дождишка! — упрямо повторил он. — Ублюдочный и паскудный!

— Все дело в точке зрения, сержант, — добродушно пробасил Злотницкий. — Мир никогда не был идеальным, а свадьбы тем не менее справляли в любое время. И плясать, и петь не стеснялись.

— Это жизнь! — тонкоголосым эхом поддакнул Во-Ганг. — Войны сменялись диктатурой, голод уступал место эпидемиям, а те в свою очередь вытеснялись климатическими казусами.