Егор фыркнул.

— Это он любит… Что дальше?

— Ничего, Путятин юмора не понял, взял топор, хряснул по ореху. Термометр, разумеется, раскокал. Теперь обижен на весь свет. О правде мирской талдычит, что продались, мол, все от мала до велика инсайтам. Президента страны требует. Бывшего, значит. А где мы ему возьмем президента?

— Красивая ситуация!

— Еще бы!

— Как выкручиваться будешь?

— Вот и я спрашиваю — уже у тебя: как выкручиваться будем? Может, ты это… Сходишь к нему, платочком помашешь, попробуешь что-нибудь?

— Что пробовать-то?

— Так это… Скажешь ему пару ласковых, объяснишь, что поэтам так себя вести не положено.

— Не подействует.

— Тогда объяснишь, что он талант, а таланты, дескать, надо беречь. Путятин тебя знает, поверит.

Егор неспешно покачал головой.

— Он и себя знает, Маратик. Не поверит он. Не такой уж осел. Да и нет смысла его улещивать. Путятин внимание любит, публику. Я его еще по тем временам помню. Обожал на сцены выбираться, диспуты про смысл жизненный устраивать. То на масонов наезжал, то на американцев с мусульманами. И виноватых, само собой, искал повсюду. Водился за ним такой грешок. Так что, Марат, чем больше будете уговаривать, тем меньше шансов, что он вообще когда-либо сдастся.

— Клевать его в нос! — Марат искренне огорчился. Дернув себя за вольный вихор, ковырнул ногтем справа и слева, словно осторожно подкапывался под чубатую поросль. — Что же делать-то? В аппаратную докладывать? Так ведь шлепнут балбеса. Проще простого. Пришлют бультерьеров с автоматами — и кокнут. Там народец такой — цацкаться, как мы, не будут.

— Не будут, это точно, — Егор вздохнул. — Тут, Марат, подходец требуется, тактика.