…Палаточный лагерь в Подмосковье. Таких, как они, много. Постоянные разговоры о том, что скоро — надо еще чуть-чуть подождать — их обеспечат новым жильем и работой. И постоянное ощущение голода, потому что есть почти нечего.

У мамы сердечный приступ, на медицинскую помощь рассчитывать не приходится, но среди беженцев-соседей есть бывший врач, он показывает, как делать массаж сердца. Умерла она после второго приступа, когда их лагерь разгромили люди в черных масках.

Кто-то из высокопоставленных чиновников распорядился убрать «это безобразие» — и убрали. Палатки и остальное барахло стащили в кучу, облили бензином и подожгли. Случилось это осенью, а в каком месяце — неизвестно: листва на деревьях уже пожелтела, но еще не облетела, и картошку на близлежащем поле студенты уже собрали. Раньше можно было воровать картошку, а студенты, которых это нисколько не волновало — подневольная рабочая сила — иногда делились с обитателями палаток тощими ломтиками хлеба из столовой.

С какой тоской смотрела на него мама, задыхающаяся, с мокрым побелевшим лицом… Он делал массаж, как научил тот врач, но это не помогло. Потом глаза у нее закатились, она перестала хрипеть и задыхаться. Ник сидел около нее в оцепенении, не реагируя ни на крики, ни на беготню, ни на громадный костер, пожирающий сваленные в кучу вещи.

Из ступора его вывел обжигающе-болезненный удар по плечу. Один из омоновцев стукнул дубинкой — видимо, для порядка. Вскочив, Ник бросился на рослого парня в камуфляже и сразу получил ботинком в живот. Это было почти проявление гуманности: физические ощущения ненадолго заглушили нестерпимую душевную боль.

Глаза в прорезях маски запомнились ему хорошо, как на стоп-кадре. Нет, ничего особенного, ничего злодейского: просто глаза человека, которому все по хер, потому что он выполняет Приказ.

Трупы омоновцы забрали с собой, а живым велели отсюда проваливать, и тогда начались скитания Ника по зимней Москве.