На язык просились совсем другие слова, но Ксават не давал воли распиравшему его гневу, так как знал, что Миури не просто «бродячая кошка», а жрица высшего посвящения, наделенная даром и правом призывать Лунноглазую. Хватит с него одного могущественного врага… Если он еще и с Лунноглазой поссорится, его старая шкура будет стоить не дороже, чем срань собачья.

Гостиничный слуга, равнодушно повозив тряпкой по грязным столам, вразвалку пошел к выходу.

— Эй, ведро помойное забери, чтобы не воняло! — прикрикнул Ксават. — Распустились, ничему вас тут не учат, свою работу делать не хотите…

Малый опять буркнул что-то неразборчивое, но ослушаться не посмел, прихватил из угла ведро, расписанное подсолнухами. Краска потускнела и облупилась, выглядело ведро неряшливо.

— Не гостиница, а свинарник, — пожаловался Ксават сестре Миури. — Будь это мое заведение, они бы у меня по струнке ходили!

Это была откровенная попытка найти общий язык, но «бродячая кошка» вместо того, чтобы согласиться — «да, истинный свинарник», — вернулась к прежней теме.

В конце концов Ксавату пришлось достать бумажник и заплатить ей за моральный ущерб. Душу отвел на помощниках (те уже успели поссориться): Вилену устроил разнос за пару мелких ошибок в деловых записях, а Элизе — за легкомысленное поведение и отсутствие пунктуальности.

Спустя час или около того монахиня уехала вместе со своим стервецом и вытянутыми у Ксавата деньгами. Немного выждав, он отправился в путь следом за ней.

Машину вел Вилен, Элизе Ксават тоже велел сесть впереди, а сам развалился в одиночестве на мягком заднем сиденье, обитом потертым бархатом.

Солнце плясало вокруг автомобиля. Летнее небо, выгоревшее почти добела, возле южного горизонта уплотнялось и сгущалось в еле намеченную голубоватую тень. Что-то далекое, такое далекое, что не поймешь, есть оно или нет, и все же Ксават, когда косился в ту сторону, чувствовал холодок, как возле распахнутого погреба с ледником. Ксават отлично знал, что оно там есть.