- Это же ты проказничаешь, гаденыш, со своим папкой-проходимцем! Терехи проклятые! Это ведь с ваших червей и мотылей така пакость в доме развелась! - кричала на всю Ивановскую мамка. - На балкон не могли свои ящики выставить? Воняют тут еще!

- Гады-ы! - подвывала ей Танька, которой вообще следовало помолчать, раз тарелки не помыла.

Терех сплюнул на орущих баб, которые ничего не понимали ни в червях, ни в мотыле, и пошел собираться к Макаровне. Мыша он спрятал в коробочку из-под витаминов, подстелив ему ватку. Интересно, а Катька орать будет?

Катька не заорала даже тогда, когда на них кинулась огромная кошка Макаровны, смахнув по пути любимую чашку Макаровны. Она только зажмурилась, когда мышонок жалобно заверещал где-то уже внутри кошки высоким резким голоском. Потом она открыла глаза, полные слез и впервые сказала одним предложением: "Сволось ты, Телех!"

А потом она все равно ничего не говорила, только молчала и думала. Даже тогда, когда вернувшаяся с телеграфа Макаровна, взяв ее за ухо, громко допытывалась, кто разбил ее любимую фарфоровую чашку.

Говорить Катя начала много позже, только перед самым садиком - в три года. Родители уже побаивались за нее, мама хотела вести ее по врачам, но Макаровна ей запретила. "Да не хочет дите с вами лалакать! Оставьте ее в покое! Жрать захочет, сама заговорит!" - строго выговарила она маме. И хорошо, что она тогда так душевно маму успокоила, что Катька - вовсе не дура.

- "Папа-мама" - говорит, "дай" - говорит, "не хочу" - говорит. Все, что в природе человеческой заложено, говорит, - кричала Макаровна маме. Даже на Тереха у виска пальцем крутит! А как колоду тасует - залюбуешься! Нет, раз не говорит, значит, недостойная вы для Катьки аудитория. Рылом не вышли! А врачи только пакостить умеют. Это все известно! При усатом осетине с ними ведь чуть-чуть не разобрались. Врачи, ети их мать!