Гид, который время от времени смотрел на часы, наконец указал куда-то левее почти погрузившейся в темноту деревни. Словно кто-то щелкнул зажигалкой. Острый язычок пламени изогнулся, раза два лизнул окружавший его мрак, рядом вспыхнул точно такой же слева, потом справа и выше. Испорченной современной цивилизацией Ане показалось, что в темном партере огромного концертного зала публика щелкает множеством зажигалок. Еще немного, и зазвучит медленная, любимая всеми мелодия. Действительно, откуда-то донеслось что-то похожее на музыку и пение, только не со сцены, а из оркестровой ямы, лежащей у подножия деревушки.

— Миша-сан знает такой иероглиф? — спросил гид, чья ехидная улыбочка угадывалась даже в полумраке.

Миша пробурчал в ответ, что иероглифов он видит, вообще-то, два, но ни одного не узнает. Только сейчас Аня присмотрелась к огонькам на склоне горы. Даже ей, не знакомой с японской письменностью, были видны два иероглифа.

— Это называется даймондзи, «большие иероглифы», — пояснил гид. — Разные храмы, разные деревни — разные иероглифы на праздник Бон. Эти означают «великое учение Будды». Еще надо смотреть туда…

Новые огни вспыхивали на горе, но не замирали, не складывались в священные слова, а сползали вниз, как капельки раскаленного металла. Не докатываясь совсем немного до деревни, они выстроились в виде арки.

— Прощальные огни «окуриби» — говорил экскурсовод-японец. — В старые времена надо было зажигать костры на могилах предков. Потом, чтобы было красиво…

Парами, как японские школьники, переходящие дорогу, русские туристы стали спускаться к деревне по гладкой каменистой тропе. Там, куда вела их дорожка, зажигались теперь мелкие беспорядочные огоньки.