Гордий не узнавал Тимрия. Горы оставались все те же, а город, раскинувшийся у их подножия, был чужим. По заливу сновали прогулочные суда, летали с сумасшедшей скоростью, поднимая тучи брызг, какие-то серебристые блюдца, с берега неслись звуки дикой музыки, напоминающей игру обезьян на расстроенных инструментах. После нескольких дней, проведенных наедине с океанской стихией, все это казалось Гордию особенно отвратительным.
Солнце провалилось за горную цепь, стали сгущаться сумерки, и вдруг высоко в небе над самым городом стали по одной зажигаться кроваво-красные буквы.
"ХО-ХО-ТУН, — прочел Гордий и поначалу ничего не понял. Но тут вспыхнул жирный знак тире, и фраза продолжилась: С-А-М-Ы-Й В-Е-С-Е-Л-Ы-Й Г-О-Р-О-Д Н-А С-В-Е-Т-Е!" Фраза продержалась несколько секунд и погасла, и вместо нее возникла омерзительная смеющаяся рожа ядовито-зеленого цвета. С небес посыпались громкие булькающие звуки, словно это смеялся сам козлоногий Мадрас, радуясь своей гнусной выдумке.
— Ах, негодяи! Ах, мерзавцы! — бормотал Гордий, до боли в суставах стискивая штурвал.
Да, это было новое название Тимрия — пошлое и глупое, как и все на этой забытой богами планете. Тяжело было видеть чужие земли, с которых словно содрали живую кожу и налепили взамен новую искусственную, но видеть изуродованной собственную родину было невыносимо.
— Негодяи! Разрушители! — как в бреду шептал Гордий, скользя взглядом по городу, по его нелепым постройкам, оскорбляющим глаз своей ломаной, дерзостной архитектурой, лишенной и тени величия. Он причалил к одному из пирсов, где уже стояли, прижавшись боками друг к другу, несколько яхт.