— …Да я, бабуля, да мы… — Колька рвал на груди рубаху и размазывал по щекам слёзы. — Слышь, бабуля, видишь, вон, на брюхе ожог… Я в Афгане в бэтээре горел, я, блин, родину защищал, я имею тройное мозговое ранение, а они, понимаешь, суки, понастроили себе лавок, сволочи, и шиш тебе, окромя как грузчиком, вот и ходишь всегда без денег.

Рука его потянулась к бутылке. Старуха хлопнула по руке ладонью, остановила.

— Всё, выпил и будет. Остальное, когда договоримся о деле.

— Ну бабуля, ну полглотка. Для нормы же, не для пьянки. Я ж, пока до нормы не доберу, очень сильно метеоризмом страдаю, сказывается мозговое ранение. И вон еще, посмотри… — Он вытянул над столом руки, и те запрыгали в непонятном танце, ногтями отбивая чечётку. — На балалайке, одним словом, играю, пока нервы от стакана не успокоятся.

— Помучайся, голубок, помучайся. Меня метеоризмом не испугаешь, я сама тебе такие ветры устрою, что полетишь отсюда до ближайшего кладбища. И грабли свои немытые спрячь. Небось, когда на лестнице безобразил, балалайку-то в сундуке держал. — Старушка Калерия Карловна уперлась в Кольку колючим взглядом. — Ладно, Колька из тридцатой квартиры, — голос ее стал мягче, и взгляд теплее, — сегодня я бабка добрая и делаю тебе послабление. — Она плеснула на дно стакана вечнозеленого напитка «Тархун» из стоявшей рядом одноименной бутылки. Затем внимательно посмотрела на Кольку, на его жеваное жизнью лицо, и добавила еще тридцать граммов ядовитой сорокаградусной жидкости. От щедрот.