— Да, это скверное, это безобразное мальчишество, хулиганство, но… как же можно было… Ведь его же будут судить по этой во всех смыслах чудовищной статье о «нововредах». Как ты мог!

— Нет, Мила, суда не будет. И говорю тебе, я не сделал этого, хотя да, хотел и, может быть, сделал бы — обязательно бы сделал!.. Но не успел. Я не сдавал его.

— Знаешь, я всегда тебе верила и очень хотела бы поверить сейчас, но я часто хожу в театр и различаю наигрыш… Ваня, ты забыл удивиться. Ты знал.

— Предполагал. Можно было ожидать.

— Но кто-то же… Ваня!!

— А скажи, Мила, ты, случаем, отцу больше не звонила?

— Причем здесь… ну, я звонила, но совсем не для того…

— А для чего, если не секрет.

— Ну, просто о здоровье спросить, он о Женьке всегда…

— И ты между прочим сказала ему, что Женька, добрая девочка, проявляет участие к бедному родственнику из деревни.

— Ну, да, сказала, а что в этом такого, это правда… что ты так смотришь?… Неправда!

— Что неправда? Я ведь ничего не сказал. И потом, это все-таки, может быть, из-за меня. Я же следователю говорил тогда, что он приехал, — это все равно бы узнали, — что живет у нас; может быть, и этого уже было достаточно. Не будем, Мила, обвинять, подозревать друг друга. У нас же никогда такого не было. И мы этого не сделали, просто… просто мы оба этого хотели. Постараемся жить, как прежде, до него. Он мне тут последнее прости прислал! Смотри, какое: «Дядя, милый дядя, я вернусь, милай, и ты увидишь небо в алмазах. И отдохнешь». Видишь, твои культурные усилия не пропали даром.

— Он… он вернется?

— Это вряд ли. Оттуда не возвращаются.