С тех пор он всегда носил в рюкзаке длинную веревку с узлами через каждые полметра на случай подобной ситуации. Не сможешь спуститься — замерзнешь. Бегемот любил этот гордый, суровый край с его непритязательным бытом, со своеобразным местным колоритом и традициями, с кучей явных и скрытых опасностей и несмотря на то, что у него была приличная двушка в Москве, жить в этом медвежьем углу ему нравилось…

Поднявшись на верхнюю станцию канатки, Бегемот понял, что кататься никакого желания нет, и под благовидным предлогом направился в кафе. Было солнечно и тепло. Отстояв очередь, он взял себе стакан глинтвейна и вышел на воздух. Снег искрился, солнце припекало, глинтвейн распространял по телу теплые, расслабляющие волны. Бегемот сидел на рюкзаке, смотрел на ледяную корону Дангузаруна и о чем-то мечтал.

Из приятного оцепенения его вырвал настойчивый писк рации. Достав «бормоталу», Бегемот услышал холодный четкий голос Командора: «Серега, ты на Чегете? Аврал! По югам сошла приличная доска — по отрыву, говорят, метров двести. На поляне носится какой-то чайник, орет, что накрыло не то четверых, не то троих. Давай разберись там, как и что… Мы выезжаем, до связи». Притихшая в груди холодная пиявка в один миг выросла до размеров анаконды.

Бегемот ехал вниз внимательно, осторожно и по возможности быстро. Подрезать новую лавину в его планы никак не входило, но нужно спешить. Из оставшихся в живых под снегом — тех, кого лавина не сломала, а засыпала, в первые пятнадцать минут, погибают пятьдесят процентов. Задыхаются. А потом каждые пятнадцать минут — еще по пятьдесят процентов от выживших. Экспонента, фактор времени — определяющий, а когда был сход непонятно — пять минут назад, десять, тридцать? Копать надо энергично, но вот только где же копать-то? Когда Бегемот доехал до лавинного выноса, его даже слегка замутило от увиденного. Какие там двести метров?!!! Линия отрыва уходила и вправо и влево и концов не видно.