На воротах осталась висеть табличка «Никого нет».

Маленькая тучка отделилась от своих и зависла над Петром.

В раю по-прежнему были дождь, ворона и пулемет. Только теперь Петр сам стал раем.

Он шел, а они не кончались. Мертвые не кончались и не повторялись, во всем своем разнообразии. Одетые, в лохмотьях, голые. Выглядевшие живыми, недосчитавшиеся конечностей, но упорно стоявшие, словно ничего не происходило. Тех, у кого не было одной ноги, поддерживали соседи. Те, у кого двух, стояли на коленках или прямо на обрубках, застыв в невозможной для живых позе. Изредка встречались те, кто нес в руках чужие головы.

Вскоре мертвые начали разговаривать. Обмениваться друг с другом ничего не значащими фразами.

— Привет! — кричал один, размахивая рукой.

— Салют-салют! — отвечал другой, почему-то стоя спиной.

— Как живешь?

— Машину купил?

— Жена у тебя красавица.

— Молодец, неплохо поднялся.

— Похудел-то как.

— Ну, ты заходи, не забывай.

Они стояли на одном месте. Двигались только руки и губы. Голоса были необычайно живыми. Их было приятно слушать, с ними хотелось разговаривать, — но мертвые не замечали Петра. И друг друга тоже. Общий хор голосов складывался в подобие пустого трепа, но он был искусственен и оттого мертв.

Не всегда умирают телом, иногда смерть забирает дух, насмешливо наблюдая за долгой агонией.

Петр простоял минут пятнадцать. Потом развернул брезент и достал пулемет. Плащ упал на землю, крылья освободились, Петр взмыл в небо.

Он стрелял, пока патроны не кончились, и еще минут пять после. Уже одними проклятьями, которые вырывались из нагретого ствола, вспыхивая снопом искр, и тоже разили без промаха.

Ворона каркнула, когда он опустился, и вернулась на плечо. Петр сел на плащ и долго наблюдал, как над раскаленным пулеметом поднимается облачко пара.