Я наливал чай, когда Юрико закричала в первый раз. Так кричат не от боли — тот крик жалобный и осторожный, выдающий желание сохранить силы, — а когда страшно до потери контроля над собой. Горячий фарфоровый чайник с полотенцем, наброшенным на ручку, я еще сумел опустить на стол, но Юрико закричала снова, и чашку я просто бросил. У дверей в ванную я оказался одновременно с лопающимся звоном, догнавшим меня из кухни. Горячая вода тонкой струйкой бежала в заткнутую пробкой раковину и вот-вот должна была наполнить ее до краев. Юрико смотрела на себя в зеркало сквозь пальцы, которыми она стянула вперед кожу на лице, и не повернулась ко мне, продолжая уже не кричать, а клекотать бьющимся в горле воздухом.

Шлепком ладони я закрыл кран. И этой же ладонью, только успевшей стать влажной, зажал поверх ее собственных пальцев рот.

— Что? — выдохнул я, пытаясь поймать ее взгляд.

— У-а-у-ы, — промычала она и дернула головой.

Я отодвинул руку.

— Уйди от меня… — взвизгнула Юрико, и я тут же ее снова заткнул.

— Успокойся. Не кричи. Сейчас сбегутся соседи и начнут колотить в дверь, — шепотом заговорил я. — Хочешь им все объяснять? Кивни, если поняла, и я тебя отпущу!

Она кивнула, но едва я убрал ладонь, как она зачастила, с каждым словом все сильнее взвинчивая себя.

— Я знала, что тебе нельзя верить! Никому не верила, а тебе поверила! Думала — доктор, взрослый человек, сумеет позаботиться о себе и обо мне. А теперь что, умирать? Я не хочу умирать — я еще и не жила толком!