— Более чем… Только оставаться я здесь не стану.

— Да? — Вера Алексеевна удивленно приподняла брови. — И куда же ты собрался, позволь узнать?

— Домой.

— Домой?

— Да, домой. Под Тамбов…

— Гм, — председательша слезла со стула и принялась выхаживать по кабинету, будто цапля. На поясе ее, доставая до колена, болтался маузер в деревянной кобуре. — Ты что, Синица, дурак? Под какой под Тамбов? Через тридцать верст кордон. Стреляют без предупреждения…

— Как стреляют? Почему? Я свое отсидел! Я свободный человек!

— Свободный, свободный, — успокоила председательша, подойдя к окну. — Под микитки никто не держит. Хочешь — работай, хочешь — с голоду подыхай.

Синица потер ладонями лицо. Получается какой-то бред! Тот же лагерь, только что без колючки. Те же вертухаи, пайки, нормы, серый уголь в шахте, который и не уголь вовсе, а не пойми что. От работы в забое ногти чернеют и суставы ломит, не приведи господь. Там люди за пару лет истаивают, как свечи, дряхлеют и отходят в муках. Синица через несколько месяцев понял, что если из забоя не выберется, то воли уже не увидит. Рогом уперся, правдами-неправдами выпросился на воздух, лес валить. Жилы рвал за троих, лишь бы только не под землю. Это что же теперь, все по новой?

— Тебе что, — усмехнулась Вера Алексеевна, — и впрямь не объяснили? Мда… За кордон пропустят, если только по вызову с той стороны. Если понадобишься кому-то. Там… Или по ходатайству комитета по производственной командировке.

Пол качнулся под ногами, Синица пошатнулся.

— Ну что ты, — протянула Вера Алексеевна, — нюни развесил? И здесь люди живут. И счастливы. И лучше, чем там еще! — старушечья рука мазнула за горизонт. — Дружно живут, сплоченно. Коллективом. И у всякого смысл есть и цель!..