- Кого-то уже несет нечистая сила, - сообщает бодренько Славик. - И дождь ему нипочем.

Конечно, он грубит нарочно, но мне все равно неприятно. Коробит.

Старик был шустрый и разговорчивый. Он смешно, словно мокрый пес, отряхнулся у порога, заспешил к креслу.

- Вижу, первый сегодня. Повезло. Между прочим, я вообще везучий. Жизнь вспомню - ни одного дня не жаль. Все в удовольствие. А теперь решил посмотреть, как другие по скользкой палубе ходят. Без кино чтобы. Из первых рук.

Старик мне сразу чем-то не понравился. Болтает много: "Все в удовольствие..." От такого гурмана, и стошнить может. Я отвернулся и стал молча настраивать поливит.

Это, Оля, кленовый листок. Маленький, будто детская ладошка с растопыренными пальцами. А вот потертые медные пятаки. Да, да. Они сейчас висят на осине, как старая кольчуга богатыря. Это листья осины, Оля...

Господи, почему я уже полгода рассказываю тебе об осенней листве, о застенчивых - ведь они поэтому и мигают - звездах, о карнавальных нарядах цветов, что приткнулись в углу лабораторного стола, рассказываю обо всем на свете и не могу объяснить элементарное? Простое, как дождь. Объяснить, что я люблю тебя, Оля.

- Знаю, знаю. Все абсолютно безопасно, - пел дальше старик. - По инфору слыхал. И что море удовольствия - знаю. Хочешь космонавтом стать пожалуйста, спортсменом - пожалуйста, полярником - по...

- Помолчите, пожалуйста, - нейтральным тоном говорит Славик. - Вы мешаете нам работать.

Он уже надел старику на голову шлем с биодатчиками, и тот чуть испуганно косит глазом на панель, где пульсирует двести рубиновых зрачков. Двести нитей натянуто над миром, двести чутких струн... Тьфу, чепуха какая в голову лезет.

- Не сочтите нескромным. - Востроносенькое лицо старика напоминает сейчас маску многоопытного дипломата. - Может, есть что интимненькое? Нет, нет, - вдруг пугается он. - Я не то имел в виду. Что-нибудь такое, когда замирает сердце. Юность, очарование. Как писал поэт: "Я помню чудное мгновенье..."