смочило песок,

море взбегает на камни,

лижет мои ступни,

как старый

ласковый пес.

Отбегает

и снова накатывает,

дышит,

роняет изо рта пену,

в которой влажно поблескивают

кристаллы звезд

и пузырятся песни матросов,

спящих на дне с женщинами,

чьи тела из кораллов и соли.

В тот день, Оля, я спросил тебя: "А почему вы никогда не пишете о любви?" Ты повернула ко мне сразу ставшее строгим лицо, помедлила с ответом.

- Это слишком высоко. Будто в горах. А там легко заблудиться и пропасть.

- О-ох, - протяжно стонет старик. Руки его мечутся, он побледнел, судороги сотрясают тело.

- Отключай, - испуганно командует Славик.

Он быстро делает старику инъекцию кардинизина. Мы видим, как плохо нашему раннему гостю, и уже раскаиваемся, что согласились на его уговоры. Почти три часа "эстафеты" - это не шутка.

Старик еще слаб. Он задыхается от злости, тоски, презрения к самому себе и шепчет:

- Назад! Верните мне молодость. Сделайте хоть что-нибудь. Я не хочу умирать таким, таким... Возвратите меня. Я хочу иначе. Начать все снова. Иначе... Возвратите!

Он опять требует. Но уже не зрелища, а невозможного. Требует спасения. Мы не волшебники, поймите это, милый дедушка. И простите эту странную машину - подивит...

Старик хлопнул дверью. Он еле идет, и его модные перламутровые ботинки загребают в лужах мертвые листья. Мне больно смотреть на него. Это тот случай, когда приходится разводить руками: поздно, жить будет, но душу спасти невозможно.

- Когда мы наконец засядем за отчет? - вопросительно ворчит Славик. Три месяца! Три месяца сидим на этой станции и не можем уразуметь, что внутренний мир человека не может быть и никогда не станет общественным достоянием...