Глаз не могу отвести от Земли. Ее огромный диск висит над головой.

— Марта. Марта, надо ль плакать, если Дидель вышел в поле…

— Перестаньте, — прошу я.

Я действительно готова заплакать. Алеша не знает, что Федор тоже любил Багрицкого.

Корабль прилунялся долго. Жуками поползли по космодрому банкетки.

Прибывшие все в одинаковых скафандрах, не разберешь, кто где. Голоса, голоса — конечно, о тау-частицах. И вдруг — уверенный, быстрый, напористый голос: «Я предупреждал, что это зависит от волокнистого строения туманности…»

Значит, и Герман Скрипкин прилетел. Ну что ж…

Я вспомнила: кто-то рассказывал, что он никуда Тину одну не отпускает. О нем вообще много говорили. Да он и сам часто высказывался в астрофизических вестниках — всегда запальчиво и резковато.

В Селеногорске, когда мы вылезли из скафандров, Тина Воробьева бросилась ко мне. Мы обнялись.

— Безумно рада тебя видеть, — сказала она.

— И я рада…

Тина была все такая же — хрупкая, тоненькая, белокурая. Только вот под глазами у нее появились припухлости.

В институтские годы (Тина окончила профилактический факультет, а я — лечебный) она отличалась прекрасной памятью. На сессиях она, вздернув тоненькие брови и глядя куда-то вверх, почти дословно пересказывала тексты учебников. Тина мне казалась замкнутой и несколько анемичной. С тем большим изумлением следила я в последние годы за ее неожиданным взлетом, за интересными теоретическими работами, которые выдвинули ее в число видных космогонистов. Так бывает: готовится человек к одной профессии, а проявит себя в совершенно другой.

— Мы с Германом часто тебя вспоминаем, — сказала Тина. — Почему ты за столько лет ни разу не прилетала на Землю?

— Я прилетала в прошлом году. В Ленинград.

Тина укоризненно развела руками: