Я застыл как вкопанный — не столько из-за услышанных мной очень плохих слов, сколько из-за угрозы физической расправы по отношению к тому, кто стоял выше ее в цветовом смысле. И все это — без малейшей провокации с моей стороны. Я оскорбился:

— Не смей так со мной говорить!

— Это еще почему?

Ответ был очевиден, но я все же выдал его:

— Да потому, что ты серая, а я красный!

Она шагнула ко мне, сорвала с моего лацкана красный кружок, бросила на мостовую и насмешливо спросила:

— Ну что, теперь можно сломать тебе челюсть?

Запредельная наглость! Моя все еще целая челюсть отвисла. Надо было как следует осадить девицу и спросить ее, кто таков этот лжепурпурный, но тут отец позвал меня. Я обернулся. И в этот момент серая скрылась в толпе.

— Кого ты высматриваешь, Эдди?

— Девушку.

— Забыл, что у нас поезд через полчаса? Ты неисправимый оптимист!

На вокзале наши почтовые индексы не подтвердили: желтый нашел у нас нарушение дресскода — что-то типа ношения рабочей обуви в сочетании с одеждой для поездок № 3. После проверки билетов и доставки багажа мы устроились в самом конце вагона. Я уставился в окно, погрузившись в раздумья.

— У меня есть кое-что для тебя. — Отец протянул мне выщербленную суповую ложку, истертую за столетия пользования.

— Где ты ее взял?

— В кармане жилета у того серого. Я забрал ее вместо платы.

— Папа!..

Он пожал плечами:

— Ты спас ему жизнь. И потом, у тебя такой нет.

Когда речь шла о ложках, все общепринятые правила поведения отменялись: этих предметов страшно не хватало. Цены на них были заоблачными, ложки передавались по наследству внутри семей. Их снабжали гравировкой — индивидуальный почтовый индекс — и носили с собой. И даже правила поведения за столом, один из восьми нравственных столпов Коллектива, соблюдались теперь не так строго: чай разрешалось помешивать — о ужас — ручкой вилки.