Гвалт на майдане. Суматоха.

Увидели воеводу, еще пуще зашумели.

— Давай, — мне Свенельд велит, — сюда конюхов! Да пошевеливайся. Коней принимать надо.

Я крысу дохлую в сторону откинул и поторопился за Кветаном.

Старшого конюшего я решил искать на сеновале чердачном. У него тут схорон был. Пробил старшой в сене лаз. Лежку себе обмял, рогожкой застелил. Тепло в лазе, травой луговой медвяно пахнет. И спать хорошо, и холопок податливых пользовать. И схорониться можно, чтоб хозяевам под горячую руку не попасть.

Обошел я конюшню. Поднялся по лестнице приставной на чердак. Свежим сеном он до конька забит.

— Кветан, — заглянул я в лаз. — Ты тут?

— Воевода ушел? — Из темной дыры голова высунулась.

Лохмат был старшой конюший. В бороде трава сухая застряла, в волосах всклоченных былинка торчит. Ни дать ни взять — домовой.

— Ушел, — говорю я ему. — Велел коней принимать. Дружина вернулась.

— Слава Перуну и всем богам. Пронесло, значит, — кивнул он.

Былинка с волос соскочила.

— Говоришь, ратники пришли? — Рядом с головой конюшего еще одна показалась.

Девка ладошкой с кокошника сено смахнула.

— И ты тут, Томила? — улыбнулся я.

— А что? Нельзя, что ли? — улыбнулась она в ответ. Первой из лаза выбралась, косу поправила, сарафан отряхнула. Подбоченилась и мне подмигнула задорно.

— Радуешься, что теперь к Алдану бегать будешь? — зло сказал конюх, на четвереньках из сена выполз, на ноги встал.

— А что? — снова спросила девка и сама же ответила: — Алдан мужик видный. При Свенельде в десятниках. Не то, что ты, замухрышка. Посторонись-ка. — Она меня бочком подвинула и с чердака спустилась.

— Ох, Добрыня, и чего с нами девки делают, — вздохнул Кветан. — Вот кажется, кто она? Ну, Томила эта. Доярка простая. Но до чего горяча…