прекрасного жеребца под седлом. Весь черный, только со светло-рыжими подпалинами в паху, вокруг глаз и губ, этот конь воистину был достоин везти самого короля. Жеребцу было года три. От него исходили мощь и отвага. Приручить такое гордое животное, должно быть, стоило немалого труда.

Караковый, — определил Бурунькис со знанием дела.

Что? — не понял Генрих.

Жеребец, говорю, караковый, — объяснил Бурунькис. — Видишь, у него местами попадаются светлые пятна? Если бы их не было, был бы вороной, а так караковый. А если бы был черный, но с чуть-чуть порыжевшими концами волос, был бы вороной в загаре. Я разбираюсь в мастях, — важно сказал глюм. — А что тут происходит?

Что значит «что происходит»?

Да у меня, понимаешь, что-то с головой случилось. — Бурунькис почесал затылок. — Как вышли из лесу разбойники, помню, а что дальше — забыл. Как будто проспал все это время. Представляешь, какие дела? Так разбойники что, струбили или сами сдались?

Ага, что-то в этом роде, — с любопытством посмотрел на друга Генрих. — Кстати, ты не знаешь, кто такие «берсерки»?

О, это ужасные существа. — Бурунькис поежился. — Их все боятся. Берсерк — это воин, который, впадая в бешеное состояние, ничего не чувствует: ни боли, ни страха — совсем ничего. Против такого сумасшедшего никто не устоит. А жены у них, у берсерков, это ужасные великанши. В песне вот о них что поется:

Тор сказал:

«Я жен берсерков на Хлесей разил;

они извели волшбою народ».

Харбард сказал:

«Вот дело позорное — жен истреблять».

Тор сказал:

«То были волчицы, а вовсе не жены:

разбили мой струг, на подпорках стоявший,

грозили дубинами и Тъялъви прогнали»

Понял? А почему ты спрашиваешь?

Да так, просто интересно.

Генрих решил не говорить глюму правду, чтоб не расстраивать его.