— Что ж… А мы тут, Володенька, обсуждаем рукопись твоего соратника.

— Это кого же? — опешил Арбатский.

— Бубенцова.

— Да какой же он соратник мне? Мы с ним в окопах не сидели, ратью на ворога не ходили. Соперник он мой, а не соратник.

— Даже так? — изогнул бровь Расторгуев.

— Гм, — хмыкнул патриарх молодежной литературы, — это я так, словцами, знаете ли, забавляюсь. Есть, скажем, со…ратник, есть со…камерник, а со…перник — это собрат, стало быть, по перу.

— Шалун ты наш, — игриво фыркнула Тетя Мотя, но под суровым взглядом Азалия Самуиловича осеклась.

— Так что ты о Бубенцове этом думаешь? — спросил Расторгуев.

Арбатский перекривил и без того сморщенную свою физиономию, задумчиво осмотрел заваленный листами перепутанной рукописи стол, окончательно сообразил, что спрятать выпивку и закуску мэтры явно бы не успели, а значит он попросту опередил события, и облегченно вздохнул.

— Не читал, — равнодушно сообщил он. — И не буду. Рано ему еще. Вы, Азалий Самуилович, вспомните, сколько лет я к первой публикации шел. Нас в шестьдесят седьмом в студию восемнадцать человек пришло. А нынче я один остался. Остальные где? Вот то-то. У Милейко вчера четвертая дочь родилась, Семенюк в таможенники подался, Сидоров докторскую защищает… Почетные дела, народу нужные, но все — вне литературы. Потому как литература — это прежде всего — труд великий. А еще, пожалуй, и уважение. К классикам, которые померли уже, да и к живым, к старшему, так сказать, поколению. Меня так учили. Считаю — правильно учили. А Бубенцов, как и все нынешние — из скороспелок. Не понимают, что рукопись как хороший сыр (Тетя Мотя при этих словах благосклонно кивнула). Ей, рукописи то есть, вызреть нужно, отлежаться… — и Арбатский безнадежно махнул рукой.