— Ну как же? — затравленно пролепетал Серега. — Когда до него дотронутся руки хозяйки, и он запоет чудесной мелодией…

— Это кусок железяки-то? — фыркнул Расторгуев. — Бред собачий!

— Вот именно, — вставился Поскребышев. — А это послушайте: "Призрак бродит по Европе — признак коммунизма". Что ж вы, батенька, Маркса перевираете? Нехорошо это. Стыдно! Думаете, если перестройка, значит все можно? Перестройка, кстати, требует себя изменить, усовершенствовать, так сказать, в духе коммунизма. А вы? Обливаете грязью все, что было свято поколениям наших предков. Так, батенька, знаете до чего можно докатиться? До полной капиталистической анархии — вот до чего. Но мы, старшее поколение, категорически заявляем: НЕ-ПО-ЗВО-ЛИМ!

И тут набросились все разом.

— А это что? Что это? — с пеной у рта кричал Копейкин, от негодования подрагивая бороденкой: "Днем у него бывала белая горячка, по ночам черная, а в перерывах он пил белую по черному". Это что ж за выдумки такие? Я вас спрашиваю? Не бывает черной горячки, уж поверьте моему опыту.

— Или вот… — пищала Марья Кустючная, — полюбуйтесь: " — Сколько можно в душу плевать? — зашипел утюг".

— А как вы проверяете, нагрелся он или нет? — вяло отбивался автор. Вы на него плюете, а он и шипит с обидой.

— Я утюгов не оплевываю! — гордо заявила Тетя Мотя. — А проверяю степень нагревания смазанным слюною пальцем.

— А если на корпус пробивает? Вас же током может прищучить. Насмерть ведь может.

— Все! Хватит! — рявкнул Сема Боцман. — Свистать всех наверх, рубить якорную цепь, вздернуть на рее флаг! Зрелость литератора как проверяется? Умеет он старших товарищей с полуслова понимать, невысказанные мысли улавливать — значит готов, вырос то есть. А здесь? Полчаса травим ему, объясняем по человечески, а он не в клюз ногой. Значит, как на флоте говорят, зелен еще, из макрели тунца не получится…