Но тут из-за угла выполз милицейский «бобик». Вспыхнул прожектор и уперся в Серегу, осветив его с головы до пят. Впрочем, луч на нем долго не задержался, а переметнувшись на водяного, замер. Прошла секунда… две… три. Прожектор внезапно угас, взревел двигатель, набирая обороты. Завизжали колеса, бешено загребая под себя асфальт. Через мгновение от милиции остались лишь воспоминания да клубы смрадного, быстро удирающего от греха подальше, дыма.

«Значит, это не бред», – с тоской подумал Серега и рванул вслед за дымом.

– Так Волопаевск это или нет?! – заорал сзади водяной.

Но кричал он напрасно, Серега был уже в двух кварталах от него и все набирал и набирал скорость. Впрочем, когда минут через пять у него кончилось первое дыхание и не включилось второе, он остановился. Сел прямо на асфальт, упираясь спиной о стену двухэтажки, и заплакал. Ему было страшно, как никогда. Даже в детдоме, где воспитатель-садист за разговоры в «тихий час» цеплял на нижнюю губу бельевую прищепку или за просьбу о лишнем кусочке хлеба сек крапивой, не бывало подобного ощущения, леденящего кровь и душу.

Однако, как это свойственно молодым, через минуту Сереге странным образом полегчало, через две – он уже сомневался, что в действительности видел нечто ужасное и всамделишное, через три – поднялся на ноги, растер слезы по щекам и поплелся почему-то в сторону, совершенно противоположную той, куда шел прежде.

Он не видел, как на крыше соседнего дома завозилось что-то огромное и бесформенное. Потом приглушенный бас пробормотал:

– Куда этот салага прет? Ему ж в «Пропой» надо, а не туда.

Тут же запищал другой голос:

– Придется подсобить-с.

– Ага! А потом на кичу. Он в портки наложит или, того похуже, загнется, а нам на нарах из-за него париться? – засомневался третий собеседник.